Главная  //  Охотничьи звери и птицы  //  Заяц русак. Заяц беляк.

Охотничьи птицы и звери

 

НАЗАДОГЛАВЛЕНИЕВПЕРЁД

СУРКИ

СУРКИ (Marmota)

  • относятся к семейству беличьих отряда грызунов. Отличаются от белок более неуклюжим и сжатым туловищем, коротким хвостом и тем, что передние верхние коренные зубы хотя и маленькие, но одинаковой длины с другими; спереди они очень округлены, сзади же сильно сужены, и на поверхности их заметны выпуклые складки эмали. Длина тела до 70 см. Одиннадцать видов встречаются по всей Северной Америке, большей части умеренного пояса в Азии и в отдельных частях Европы. Делают крупные подземные ходы.

Русская охота.- Изд.: Эксмо, 2011.

Разнообразные виды сурков распространены по всей Средней Европе, Северной Азии и Северной Америке. Большинство живут на низменностях, некоторые же, напротив, на самых высоких горах. Сухие, глинистые, песчаные или каменистые местности, обильные травой равнины и степи, поля и сады составляют их излюбленное местообитание, и только горные сурки предпочитают луга и поляны, лежащие выше границы произрастания лесов, а также отдельные ущелья скал и долины в полосе между областью вечных снегов и границей лесов. Все виды имеют свои жилища и никогда не кочуют. Они устраивают глубокие подземные норы и живут в них колониями, иногда даже очень многочисленными.

Пища их состоит из травы, злаков, нежных побегов, молодых растений, семян, овощей, ягод, корней и луковиц, и только немногие, с трудом взбирающиеся на деревья и кусты, питаются молоденькими листьями и почками. Несомненно, что наравне с растительной пищей они не пренебрегают и животной, если могут легко достать ее. Ловят при случае насекомых, маленьких млекопитающих, более неповоротливых птиц и разоряют их гнезда. Во время еды они, подобно белкам, сидят на задней части тела и подносят пищу ко рту передними лапами. С созреванием плодов они начинают собирать запасы и наполняют кладовые своих жилищ травой, листьями, семенами и зернами. К зиме они зарываются в свои норы и впадают в непрерывную и глубокую спячку, которая в значительной степени уменьшает все их жизненные процессы.

Они издают свистящие звуки или звуки тявканья и особого рода ворчания. Из чувств лучше всего развиты осязание и зрение. Сурки имеют способность предугадывать перемену погоды. В умственном отношении они превосходят белок.

Самки сурков рожают всего раз в год, но зато по три — десять детенышей, которые уже в ближайшую весну сами становятся способными к размножению.

Альпийский сурок

 

Альпийский сурок, сходный с забайкальским по фигуре, нраву, обычаю, величине, резко отличается выбором места своего жительства. Альпийский сурок поселился на самых высотах Альп, на их самых высоких скалистых отлогостях, там, где не встречаются уже более ни рогатый скот, ни коза, ни овца, даже на скалистых островах посреди обширных глетчеров. Забайкальский же сурок, по-сибирски «тарбаган», занял обширные степи Даурии и в Южном Забайкалье нигде не встречается в хребтовых местах, а тем более в лесистых отлогостях гор. Я слышал, что якутские (по современной классификации — это камчатский (черношапочный) сурок (Marmota camtschatica), близкий к монгольскому сурку (тарбагану) вид) тарбаганы, известные у нас под именем баргузинских, живут по горам и в лесах. Они больше забайкальских, покрыты более длинною пушистою шерстью, а цветом чрезвычайно подходят к еноту. Все это взвешено торговым людом, и на самых верных весах коммерции, и потому меха баргузинских тарбаганов ценятся несравненно дороже наших забайкальских.

Нельзя не задать вопроса такого рода: кто не видал, бывши в Швейцарии, маленьких и красивых альпийских сурков, которые летом так весело играют между каменьями, разбросанными по высоким горным лугам Альп, и которых мальчики-савояры носят по деревням и городам, забавляя их незатейливыми штуками малых и взрослых детей? Кто, быв в Забайкалье, не видал сибирских тарбаганов, тяжело и неуклюже бегающих но нашим равнинам, уморительно сидящих на сурчинах (бутанах) или боязливо выглядывающих из своих подземных жилищ и резко, сиповато посвистывающих на проезжих?..

Над альпийскими сурками сделано много наблюдений относительно их природы и образа жизни. Наши тарбаганы во многом подходят под эти выводы и заключения. Хотя тарбаганы и принадлежат к отряду грызунов, но образом своей жизни разительно отличаются от своих товарищей, живущих с ними на одной поляне.

СУРОК АЛЬПИЙСКИЙ (Marmota marmota)

  • Сурок альпийский принадлежит к семейству беличьих отряда грызунов. Римляне назвали это животное альпийской мышью, савояры называют его мармота. Сурок достигает почти 62 см в длину, из них 51 см приходится на туловище, а 11 см на хвост, при 15 см высоты в плечах. Шерсть, состоящая из более короткого подшерстка и длинной ости, густа и довольно длинна, окраска ее на спине буро-черная. На затылке, у корня хвоста и на всем животе шерсть темного красновато-бурого цвета, на ногах, по бокам туловища и на задней части тела еще светлее, а на морде и на ногах ржаво-желтая. Глаза и когти черные, передние зубы буро-желтые.

Русская охота.- Изд.: Эксмо, 2011.

 

 

Этот зверек впадает в спячку на две трети года, а иногда даже и больше, потому что в тех высотах, где он поселился, его бодрствование продолжается иногда всего два месяца.

 

Летняя жизнь сурка, по Чуди, чрезвычайно забавна. С рассветом прежде всех выходят из своих нор старые сурки; они осторожно высовывают из входных отверстий головы, осматриваются кругом, прислушиваются и, только убедившись, что все обстоит благополучно, решаются вылезти окончательно. После этого взбираются вверх на гору, садятся на задние ноги и принимаются щипать короткую траву. Вслед за ними высовывают свои головки и молодые сурки. Первый, кто заметит что-нибудь подозрительное, вроде хищной птицы, лисицы или человека, издает низкий и громкий носовой свист, остальные повторяют его, и все в одно мгновение исчезают. Вместо свиста многие сурки издают громкое тявканье, откуда, вероятно, и происходит их валлийское название «мистбеллери» (навозный крикун).

 

Летом сурки живут поодиночке или парами в собственных летних помещениях, к которым ведут ходы длиной 1—4 метра, имеющие дополнительные боковые проходы на случай бегства. Выход норы в большинстве случаев устраивают между камнями. Поблизости его часто находят множество неглубоких, предназначающихся только для временного убежища, нор и ходов. Самое логовище довольно тесное. Здесь животные спариваются, по всей вероятности, в апреле; здесь же после шестинедельной беременности самка рожает двух-четырех детенышей, которые, пока не подрастут, редко выходят из норы и живут в ней все время вместе с родителями.

 

С наступлением осени сурки выкапывают под горой особенные глубокие норы для зимних жилищ, которые, впрочем, редко превышают глубину 1,5 метра. Эти жилища располагаются на более низких высотах, чем летние, которые зачастую достигают высоты 2600 метров над уровнем моря, тогда как зимние находятся обыкновенно в полосе высочайших альпийских пастбищ, а иногда даже ниже границы произрастания лесов. Помещение зимней норы рассчитано обыкновенно на целую семью, состоящую из 5—15 членов, и потому делается обширным. Охотник узнает обитаемые зимние норы частью по разбросанному около них сену или по тому, что вход в нору бывает тщательно законопачен сеном, землей и камнями, тогда как вход летней норы всегда открыт. Логовище находится на расстоянии 8—10 метров от входного отверстия и набито мягким, сухим красновато-бурым сеном, которое каждый год частично обновляется. Уже с августа зверьки начинают запасать траву и сушить ее, а потом в зубах перетаскивают в нору.

 

Кроме этих двух жилищ, сурок имеет еще особые норы, в которых он прячется во время опасности, а если не успеет добежать до норы, то скрывается под камнями и в расщелинах скал.

 

Набитое и выстланное кругом сухим сеном логовище служит общим гнездом целому обществу. Тут все семейство лежит во время спячки, тесно прижавшись друг к другу. Жизнедеятельность зверьков понижается до предела. Температура крови понижается до температуры воздуха в норе; дыхание замедляется до пятнадцати дыхательных движений в час. Если во время спячки сурка вынуть из норы и внести в теплое помещение, то при температуре 21°С его дыхание становится внятным, при 25 °С зверек начинает храпеть, при 27,5 °С вытягивает конечности, а при 31 °С окончательно пробуждается.

А. А. Черкасов. «Записки охотника Восточной Сибири»

 

Тарбаган, обреченный природою преимущественно на подземное существование, довольствуется самою неразнообразною и скудною пищею, которую он находит около своей норы. Он питается исключительно растительностью; на свободе охотнее всего ест питательные даурские травы (которые так любит здешний рогатый скот), а в особенности так называемый здесь вострец. В неволе тарбаган скоро привыкает к человеку и ест всякого рода капусту, разные коренья, но никогда не ест мяса, молоко же пьет в большом количестве. Некоторые туземцы говорят, что тарбаганы изредка поедают яйца, даже самых птенцов небольших степных птичек, которые вздумают сделать себе гнездо около тарбаганьей норы. Не знаю, насколько это справедливо; могу только утвердительно сказать, что мне никогда не случалось находить в их помете каких-либо остатков косточек или перышков, как это видно в каждом помете лисицы, и что, содержимые на дому, они никогда не нападали на цыплят и дворовых утят. Тарбаганы необыкновенно скоро прогрызают самые толстые деревянные помещения и уходят из неволи, поэтому за ними надо наблюдать очень пристально, если держать дома, тем более потому, что они проворно и легко залезают на стены.

 

Тарбаганы едят обыкновенно сидя на задних лапках; своими острыми желтоватыми зубами тарбаган скоро перегрызает короткую траву, но наедается не скоро; пьет он редко, но много за один раз, при этом сильно чавкает и, подобно курице, при всяком глотке поднимает голову. Нельзя не удивляться, однако же, каким образом живет тарбаган в тех местах степи, где решительно нет и признаков воды, так, например, на плоских пологостях степных возвышенностей, около которых на несколько десятков верст иногда нет не только какой-либо степной речушки, нет ни ключика, ни родника, ни поточинки. Могут сказать, что тарбаган питается дождевой водой или изобильной росой. Положим, что это так, но что же он пьет в сильные засухи, о которых я упомянул выше, когда трава среди лета засохнет на корню и пожелтеет, как глубокой осенью. Чем тарбаган тогда утоляет свою жажду? Многие туземцы говорят, что тарбаганы вовсе не пьют и не едят ветоши (засохшей травы), но это несправедливо; мне несколько раз случалось находить тарбаганов в сильные летние жары не только около степных речушек, но даже лежащими в самых речках, и когда я их убивал, то внутренние их части были переполнены чистой водой.

 

Летняя жизнь тарбагана весьма непродолжительна. Ночью тарбаганы спят в норах и наружу не выходят. С наступлением же дня показываются из норы сначала старики; они осторожно выставляют голову, высматривают, прислушиваются и, только не видя никакой опасности, отваживаются уже выйти; сначала они крадутся тихо, потом совсем вылезают из норы, сядут на бутан, долго озираются кругом и наконец, сделав несколько шагов вперед, начинают с необыкновенною быстротою щипать траву; это продолжается долго. После старых вылезают молодые сурки, но уже гораздо смелее и проворнее, надеясь на опытность и осторожность своих старожилов. Наевшись досыта, иногда тарбаганы всем семейством ложатся на бутан и лежат таким образом частенько по нескольку часов сряду, греясь на солнце. В сильные летние жары они лежат на бутанах даже во время небольших дождиков; некоторые из них резвятся и забавно играют между собою. Всякую минуту озираются они кругом и с большим вниманием осматривают местность. Первый, который заметит что-нибудь опасное, птицу ли хищную, лисицу ли, волка или человека, тотчас начинает громко свистеть, сидя на задних лапках, другие подхватывают свист, и в одну минуту все исчезают. Даже другие тарбаганы, отдыхающие на соседних норах, иногда за несколько десятков и сотен сажен, сами не видя еще никакой опасности, но только слыша предохранительный свист, тотчас свистят сами и прячутся в норы. Свист передается дальше по норам, и все тарбаганье население какой-нибудь местности, какого-либо лога, склона горы, заслыша опасность, засуетится, засвистит и быстро попрячется в норы. Захваченные врасплох, отошедшие на несколько сажен от своих жилищ, тарбаганы в суматохе со всех ног бросаются спасаться к своим подземельям и только в случае самой крайности решаются залезать в ближайшие чужие помещения, откуда хозяева их тотчас выгонят. Несмотря на эту негостеприимность, тарбаганы любят общежитие и даже бегают друг к другу, но только полежать и посидеть общим собором на бутане, но отнюдь не в норе. Вот тут-то и беда, если вдруг невзначай подойти к такой беседе,— хозяева тотчас юркнут в свою нору, а гости торопливо и неуклюже бросятся бежать к своим домам. Уморительно смотреть со стороны, как иногда испугавшийся жирный тарбаган пустится ковылять к норе, понуря голову и помахивая хвостиком, и если расстояние далеко, то останавливается и отдыхает, прячась за каждым кустом, за каждым камешком, а добежав до своей квартиры и видя на пятах опасность, с неимоверною быстротою юркнет в свою нору. Если же опасность не близка или была ложная, тарбаган, добежав до норы, иногда еще долго озирает окрестность, свистит, а успокоившись, ложится отдыхать на бутане. Преследуемый же, он пускается на хитрость — западает в ямки, как бы спрятавшись в нору, прилегает в густой траве и т. п. Достигнутый собакой, лисицей или волком, он тотчас становится на задние ноги, защищаясь передними лапами, жестоко царапается огромными когтями и язвительно кусается. Вся беда заключается в том, что он тихо бегает, так что и от человека уйти не в состоянии. Вот что и заставляет тарбагана быть настолько осторожным и пугливым. Но природа не совсем несправедлива к тарбагану: не дав ему быстрого бега, она наделила его чрезвычайно тонким зрением, слухом и обонянием. На открытом месте тарбаган видит чрезвычайно далеко, а слышит, например колокольчик проезжих, за несколько верст. В тех местах, где их мало бьют и часто проезжают, тарбаганы бывают до того смелы, что лежат на бутанах даже и тогда, когда ухарская тройка пробегает мимо них иногда в трех саженях. Не надеясь на свой бег, они никогда не отходят далеко от своей норы, и мне ни разу не случалось видеть тарбагана, убежавшего от своего жилища далее 160 и много-много 200 метров, но это уже большая редкость; обыкновенное же расстояние — 40—100 метров.

 

Многие тарбаганы, вместо обыкновенного сиплого свиста, издают громкое тявканье, и тогда туземцы говорят, что тарбаганы лают. Вообще же старые тарбаганы свистят реже, самый свист их гуще, громче и грубо-сиповатее. Тарбаган при всяком посвистывании как-то особенно кивает головой и в это время вздергивает хвост кверху, так что, проезжая мимо посвистывающего жителя степей и глядя на его кивание головой, невольно думаешь, что он здоровается и кланяется. Летним днем тарбаганы — лучшие сторожа степи; они, как часовые, оберегая себя, при малейшей опасности подают друг другу голос, повсюду оглашают окрестность и тем предостерегают других животных от приближающегося врага. Так, туземные пастухи хорошо знают тревожный их крик и нередко спасают свои стада от подкрадывающихся волков, которых, быть может, сами и не заметили бы.

 

Для здешних туземцев тарбаганы играют чрезвычайно важную роль: как средство в народной медицине, как жирное вещество для домашнего обихода и, наконец, как здоровая, сытная пища. Жирное и, как говорят, очень вкусное, мясо тарбаганов здешние туземцы истребляют летом в огромном количестве. Сказывают, что оно особенно полезно для родильниц. Землистый вкус их мяса в свежем состоянии так силен, что непривыкшим к этому кушанью оно становится отвратительным. Здешние русские тарбаганов не употребляют, только некоторые из пограничных казаков, живя вместе с туземцами, отваживаются отведывать жирной тарбаганины и уверяют, что она похожа на мясо поросят, только что несколько пахнет землею. Бывают года, что и туземцы перестают есть тарбаганов, потому что на последних бывает повальная болезнь, они гибнут как мухи, и многие неосторожные туземцы, досыта покушав зажаренных тарбаганов, нередко и сами платятся жизнию. Старые жирные сибирские сурки осенью весят от 7—8 килограммов и дают чистого жира до 2 килограммов. В народной медицине жир этот употребляется от колики, кашля, грудных болезней вообще и от ревматизма. Шкурки тарбаганов идут на легкие дешевые меха, из них шьют рабочие штаны, легкие шубы (называемые тарбаганниками), рукавицы, шапки и прочее.

 

Есть много способов приготовления тарбаганьего мяса. Некоторые туземцы, чтобы изжарить тарбагана, поступают так: выкапывают в земле ямку четверти три глубиною, а в ширину и длину как раз в величину животного. В ямку кладут слой травы, на него раскаленных камней, на них опять слой травы, потом вычищенного и опаленного от шерсти тарбагана, на него снова слой травы и снова раскаленные камни. Сверху ямка засыпается землей или горячей золой. Таким образом мясо прожаривается хорошо. Другие же в такой аппарат кладут животное совершенно неочищенное. Когда же оно изжарится, тогда с него соскабливают запекшуюся шерсть, а внутренности выбрасывают. Но так поступают только туземные гастрономы; они говорят, что изжарившийся тарбаган последним способом бывает вкуснее и жирнее. Иные же, чтоб изжарить тарбагана, поступают иначе: очистив животное от внутренностей и шерсти, они из нутра вынимают очень искусно все кости и вместо них начиняют обезображенный труп животного раскаленными камнями. Отверстие проворно зашивают и катают будущее жаркое но траве до тех пор, пока не испечется. Вареная тарбаганина невкусна, и потому ее большею частию жарят. На вертеле или на рожне ее тоже не приготовляют, потому что от быстрого и сильного жара выкипает почти весь жир, а им-то и дорожит туземец.

 

Тарбаганий жир имеет особое достоинство: он не мерзнет в самые сильные холода и до того проницателен в жидком состоянии, что проходит сквозь чугунные и железные азиатские чаши. Туземцы обыкновенно держат его в коровьих пузырях и в них возят на продажу. Зимнюю спячку тарбаганов народ объясняет именно тем, что тарбаганий жир не мерзнет в самую стужу, а потому и животное, лежа зимою на несколько футов от поверхности, в совершенно замерзшей почве, не мерзнет и не коченеет до смерти. А в самом деле, почему же именно тарбаганий жир и отчасти медвежий не мерзнет в сильные морозы, как жиры прочих животных? Это именно не мерзнут те жиры, которых обладатели лежат зимою в своих жилищах без всякого употребления пищи. Любопытно знать, какое соотношение немерзнущего жира к органической жизни животного во время его летаргического сна зимою, т. е. в спячку. Жир диких козуль скоро разогревается и скоро застывает, даже в обыкновенной комнатной температуре; самое же животное, хотя и чрезвычайно легкое, скоро утомляется при гоньбе, разгорает, как здесь говорят, и в сильные холода колеет (мерзнет), так что невольно греется движением. Степные туземцы и орочоны глухой сибирской тайги говорят, что в тот год, когда летом первые из них много ели мяса жирных тарбаганов, а последние — медвежатины, то зимою, в самую стужу, не колеют; если же ели мало или совсем не ели, то зимою холод для них весьма ощутителен.

 

Тарбаганы для туземных жителей — верные предсказатели погоды. Если они принимаются грызть много травы, значит, погода установилась, будет ведро; когда начинают сильно и дружно посвистывать или тявкать — будет скоро ненастье, дождь; если же осенью плотно закрывают свои норы — будет суровая зима. Есть еще много замечаний, которым верят туземцы по опыту, но я их не знаю.

 

Тарбаганы, поселившиеся на низких местах, чрезвычайно боятся сильных дождей, а особенно бурных ливней, когда дождевая вода валом валит по отклонам гор, заливает все ямки и отверстия, топит целые низменные места. Да и как не бояться суркам таких потоков, когда вода вдруг бросается в их подземные жилища, наполняет их почти мгновенно, и захваченные в норах животные, не успевая выскочить на поверхность, тонут десятками! Часто, предвидя такую беду, тарбаганы быстро затыкают землею и камнями свои входы и выходы и, таким образом закупорившись почти герметически, спасаются от потопа, но часто вода размывает их забойки по входам и все-таки топит несчастных хозяев. Иногда тарбаганы, захваченные врасплох сильной бурей, прибегают к хитрости такого рода: они ложатся снаружи на лазы в нору или сами собой затыкают их изнутри и лежат так плотно до тех пор, пока не пройдет гроза, а вода, пробежав через них, стечет мимо норы. Волки, лисицы, хорьки и большие хищные птицы хорошо знают это обстоятельство, а потому нарочно рыскают в бурю по степи и ловят тарбаганов, выжитых водою из нор, или хватают на норах, когда те лежат на их отверстиях.

 

В обыкновенное время, летом, хищники эти часто по целым часам лежат около тарбаганьих нор, крепко притаившись за каким-нибудь камнем, кустиком, и зорко стерегут появления сурков. Лишь только тарбаган тихо, с великой осторожностию выйдет из норы и отправится от нее на жировку, как хищники тотчас бросаются на несчастных животных и душат на месте. Только большие степные коршуны, тарбазины (степные орлы), на лету хватают гуляющих тарбаганов когтями, тотчас взмывают кверху довольно высоко и оттуда бросают добычу на землю, чтобы животное убилось, а потом мгновенно спускаются и пожирают трупы. Зная хитрость и осторожность тарбаганов, нужно видеть, с какою заботливостию подкрадываются эти хищники к норе, против ветра, и с какою осторожностию ложатся в засаду, чтоб не быть замеченными тарбаганами. Надо видеть, с какою готовностью к прыжку лежат караульщики за каким-нибудь камешком, не только не шевеля ни одним членом, но и не моргнув, зато насторожив свои уши к малейшему шороху в норе и устремив глаза на отверстие лаза. Лежат они так плотно и так крепко, что иногда, подъехав на несколько сажен к засаде, невозможно отличить их от окружающих камешков или кустиков. Однажды я подошел к караулящему беркуту так близко, что мог бы достать его прикладом, тогда только он взлетел, но вскоре упал от меткого моего выстрела дробью. Лисицы и волки в этом случае осторожнее: хотя они лежат и крепко, но, завидя человека, тотчас удаляются от норы, хотя и очень неохотно; иногда по миновании опасности они снова тихо являются на прежнее место и снова караулят с удвоенною осторожностию. Наружность тарбагана известна здесь всякому. Животное несколько больше кролика, толстое, плоское, на коротких крепких ногах, оканчивающихся продолговатыми ступенями с весьма крепкими, большими, загнутыми черными когтями, которыми тарбаганы так искусно и скоро роют землю. Сурки вообще животные неуклюжие. Голова тарбагана плоская, гладкая, толстая. Шея короткая, почти ровная с корпусом. Мех очень прочный; летом он сверху тела красновато-желтый, зимою коричнево-серый, а на брюхе желтовато-серый. Мездра шкурки чрезвычайно крепкая. Из-под раздвоенной верхней губы, на которой растут большие щетинистые усы, выдаются желтые грызущие зубы. Кругленькие и маленькие уши почти совершенно скрываются в шерсти. Хвост, имеющий в длину от 6 до 8 дюймов, всюду ровной толщины, покрыт густыми волосами и почти весь черного цвета. Толстое плоское тело тарбагана чрезвычайно плотно и крепко и вообще приспособлено к подземной жизни.

 

В течение лета тарбаганы живут поодиночке или попарно со своими детьми в летних норах, в которые ведут входы от метра до 3,5 и более метров, а от них проводятся боковые рукава под весьма различными направлениями и под углами друг к другу. Они бывают часто так узки, что в них едва можно просунуть кулак. Вырытую землю они выбрасывают на поверхность и делают около отверстия бугор или бутан, а остальную часть употребляют на постройку внутри и плотно обивают ею стены, пол и потолок своих помещений, отчего они гладки и прочны. Выходы из норы, или лазы, обыкновенно выводятся между каменьями или около кустиков. Вблизи нор часто находят много мелких ямок и спусков, служащих только для того, чтобы спрятаться в случае беды. Тарбаганьи норы, кроме главного вылаза, имеют еще несколько побочных отнорков, которые слегка затыкаются травою и служат для провода воздуха в главную котловину, а в случае крайности — для спасения. Обыкновенно тарбаганьи норы бывают в буграх, под небольшими отклонами гор; если же они сделаны на совершенно чистых и ровных местах, то лаз спускается в них большею частию вертикально.

 

Течка у тарбаганов бывает преимущественно в апреле месяце, по выходе из нор. Совершается она на поверхности и в самих норах. Самцы и самки сближаются между собою из разных нор, и нередко первые жестоко ссорятся между собою. Они становятся на дыбы, бьются и царапаются передними лапами, нанося друг другу полновесные и страшные раны кривыми, острыми зубами. Точно таким же образом происходят и любовные ласки между самцом и самкой. Долго ходят они на задних лапках, как-то уморительно обнявшись, долго играют и борются, наконец, самец быстро валит самку на спину и совокупляется лежа. Часто случается видеть в это время, как самец гоняется за самкой и ловит ее всюду. Самка носит, как говорят туземцы, шесть недель и рождает на свет от 2—6 и даже до 8 детенышей, которые редко выходят из норы до тех пор, пока не подрастут. Взрослые же дети любят играть на солнышке и лежать на бутане вместе с родителями. Молодые гораздо проще старых, далеко не так осторожны и хитры, зато они чаще и попадают на зубы хитрой лисице или волку. Самки имеют на брюхе до 12 сосцов, которые расположены в два ряда и во время кормления молодых бывают отвислы и наполнены молоком. На следующее лето дети вполне матереют и нередко живут уже отдельно, в своих собственных норах, а на следующую весну, в свою очередь, совокупляются и приносят молодых. Так что тарбаганы размножаются весьма быстро и, по-видимому, не убывают там, где их бьют охотники, а сколько их гибнет от всех вышеупомянутых причин!.. Так как тарбаганы летом, особенно в сенокос, наевшись досыта молодой зелени, любят играть между собой, бегать друг за другом, бороться, то здесь и явилось сомнение относительно времени их совокупления, почему другие и говорят, будто бы они гонятся перед осенью, но это несправедливо. Положительно известно, что молодые родятся после первого появления зелени, обыкновенно в мае и редко в июне, и что самки, убиваемые осенью и добываемые из нор в начале зимы, не имеют никаких признаков беременности.

 

Осенью, когда повянет уже вся растительность, засохнет и зашумит степь, тарбаганы ничего не едят и приготовляются к долгой зимней спячке. Смотря по погоде, животные залегают в норы с половины сентября и редко гуляют до половины октября. Тарбаганы залегают на зиму в норы не поодиночке, как медведи, и не попарно, даже и не семьей, как они жили летом, нет, они перед осенью из нескольких нор собираются вместе, в одну общую дружную семью, приготовляют себе общими силами большую глубокую нору, натаскивают в нее много ветоши; забивают плотно землей и камнем все побочные отнорки, и, наконец, совсем приготовившись, когда уже станет довольно холодно и начнут перепадать порошки, тарбаганы всей общей семьей залезают по одному в нору по главному лазу и забивают его изнутри крепко. Зимнюю тарбаганью нору нетрудно отличить от летней, особенно тогда, когда тарбаганы уже легли: около нее всегда есть остатки ветоши, а главное, все ее лазы и отнорки забиты изнутри сеном, землей и камнями, тогда как летние их жилища остаются открытыми. Зимние норы гораздо больше летних уже потому, что в них помещаются от 5 до 20, даже иногда и более особей. Зимняя нора состоит обыкновенно из длинного главного хода, коридора, который под углом пересекается двумя отнорками: в одном из них, меньшем, лежат какие-то волосы и испражнения животных; в другом, большем, оканчивающемся довольно широким углублением, помещаются тарбаганы, это-то и есть зимнее жилище заснувших животных. Оно образует обыкновенно яйцеобразную пустоту, формою своею напоминающую русскую печь, и бывает наполнено мелкой, мягкой сухой ветошью красновато-коричневого цвета, что и называют здесь постилкой. Эта постилка отчасти возобновляется каждогодне. Забившись в нее, тарбаганы ложатся плотно друг к другу, засыпают летаргическим сном и таким образом проводят всю зиму, до первых теплых лучей весеннего солнышка, т. е. до Благовещения (25 марта), а иногда и позже.

 

Есть сомнение относительно того, питаются ли тарбаганы тем сеном зимою, которое у них находится в норе, или нет. Некоторые говорят, что они весною его едят, а другие утверждают, что нет, и что сено это — не что иное, как постилка, чтобы животным мягче и теплее лежать. Не могу не придержаться последнего, потому что тарбаганы, добываемые в начале зимы и убиваемые тотчас по выходе из норы, когда еще нет новой зелени, имеют совершенно чистый желудок и пустые надутые кишки. Быть может, что они едят эту постилку тогда, когда весной сначала ударит тепло и тарбаганы выйдут из нор, но потом вдруг выпадет снег и заморозит, так что рано проснувшимся животным не будет никакой возможности добыть себе пищу на степи, голод заставит их прибегнуть к сухой постилке. Но я видел не один раз, как весною тарбаганы бегают по снегу, разгребают его и из мерзлой земли добывают когтями разные корешки и едят их; поэтому я все-таки не допускаю, чтобы они ели постилку, да и недаром же туземцы говорят, что тарбаганы ветоши никогда в пищу не употребляют, и осенью, когда уже засохнет трава, едят одни корешки, выцарапывая их из земли.

 

В неволе сурки живут в теплой комнате зиму и лето; в холодной же они собираются все вместе, строят себе гнездо и начинают все спать, но не таким глубоким сном, как в Альпах, и не без пробуждений. Если принести заснувшего сурка в теплую комнату, биение пульса начинает ускоряться, животное пробуждается, но не может еще действовать своими членами, и только через полчаса, когда кровь, разогретая легкими, проникнет во все его члены,— только тогда оно становится совершенно бодрым.

 

К сожалению, я могу сказать только то, что при разрывании тарбаганьих нор осенью охотники находят животных чрезвычайно вялыми, как бы полусонными, и очень жирными. И чем позднее производили они эту операцию разрывания, тем более вялыми и сонными находили тарбаганов, а те, которые копали их в начале зимы, не видели никакого сопротивления со стороны животных, потому что брали их спящих, тесно лежащих друг возле друга и зарывшихся в постилку. Известно также и то, что сурки просыпаются весной исхудалыми, так что здешние туземцы в это время их не стреляют именно потому, что тарбаганы слишком сухи.

 

Здесь замечено, что различие местности имеет большое влияние на самое строение тарбаганов и самую их жизнь. Так, мне случалось замечать, что тарбаганы одной местности гораздо больше, т. е. крупнее, чем в другой; что в одной они краснее цветом, чем в другой, и, наконец, самый характер животных и даже быт жизни несколько отличен; между тем расстояние сличаемых пунктов было весьма незначительно, каких-нибудь 30—40 километров, даже менее.

 

Убить старого тарбагана из ружья, да еще на чистом луговом месте, весною и осенью нелегко; охота эта требует своего рода навыка и опытности. Русские промышленники их бьют мало, но туземцы истребляют во множестве; это потому, что первые их не едят, а последние считают тарбаганье мясо лакомым куском, в особенности осенью, когда они заедятся и сделаются жирными. Там, где места гористы и цепи перерезываются небольшими холмиками, увальчиками, стрелять тарбаганов нехитро, но на открытых местах нужно быть тунгусом, чтобы убить в один день пять или шесть тарбаганов. Для охоты за ними есть особо приученные тарбаганьи собаки, которые много помогают стрелку,— без них трудно убить тарбагана.

Охота за тарбаганами

 

 

Промышленник, отправившись за тарбаганами, ходит или ездит верхом с винтовкой по тем местам, где они водятся: собака бегает и высматривает тарбаганов, которые лежат или сидят на бутанах, или же бегают по степи. Надо заметить, что тарбаган, завидя собаку, тотчас старается быть на своей норе, сидит над самым лазом и свистит на собаку, не спуская ее с глаз, до тех пор, пока меткая пуля не поразит его на месте или собака подбежит слишком близко,— и он юркнет в нору. Если же охотник без собаки, то тарбаган, завидя его издали, тотчас прячется. Приученные тарбаганьи собаки по знаку хозяина начинают бегать около сидящего тарбагана поодаль, валяются по земле, ложатся, ползут, но никогда не бросятся на посвистывающего сурка, который обыкновенно сидит на краю лаза и любуется проделками хитрой собаки. Между тем охотник, избрав удобную минуту и местность, потихоньку подкрадывается к тарбагану, ведя перед собой лошадь, а если он без нее, то старается прятаться за собаку, которая нарочно вертится перед ним. Таким образом охотник, иногда ползком, подбирается к тарбагану частенько сажен на пятнадцать и лежа или сидя стреляет его из винтовки. Многие туземцы скрадывают тарбаганов на открытых местах, без собаки и без лошади. Они, издали завидя осторожное животное, начинают к нему ползти, таща за собой винтовку, но не прямо на него, а как бы мимо и делают при этом уморительные проделки — они валяются, как собаки, подымают кверху то руки, то ноги; надевают на них поочередно то свою шапку, то верхнюю одежду или бросают их кверху, а сами все ближе и ближе подползают к тарбагану, который обыкновенно сидит на бутане, по-свистывает, повертывается и с любопытством смотрит на проделки промышленника, но тот, подобравшись в меру выстрела, живо настораживает винтовку — бац, и бедный тарбаган, не удовлетворивший своего любопытства, обманутый проделками хитрого сибиряка, пораженный в грудь или голову, как пласт сырой глины, тяжело рухнет на бутан. Я неоднократно пробовал стрелять тарбаганов таким образом, но по большей части пугал их и убивал очень редко: у меня не хватало терпения подольше забавлять животное различными проделками и подползать к нему ближе, так что стрелял не в меру, мимо.

 

Многие охотники не скрадывают тарбаганов на бутанах, а залегают около их нор, как лисицы или волки, и караулят их появление. Если дело к вечеру, то достать сурка не штука, в особенности тогда, если он раньше не видел охотника; животное скоро выйдет из норы и отправится на жировку, чтобы поужинать и залечь в нору до следующего утра. Днем его дождать трудно — он больше в норе и вылезает из нее с большей осторожностью, чем утром или перед вечером, когда он голоден. Если уже тарбаган видит идущего охотника, то следует проходить как бы мимо него, а потом, когда он ныряет в нору, подходить к ней тихо и, выбрав место, обыкновенно сзади или сбоку вылаза из норы, за ветром, ложиться в засаду. Лежать надо тихо, не шевелиться и только глядеть на лаз норы, насторожив к нему ружье. Тарбаган выходит с величайшей осторожностью: сначала он тихо выставит в лаз только один нос, понюхает, понюхает и выставит всю голову, послушает, поглядит и начнет выползать все больше и больше, наконец, заберется на бутан и ляжет или сядет и начнет озираться. В это время робеть не следует, нужно скорее стрелять, а то лукавый тарбаган тотчас заметит присутствие охотника, мгновенно свалится в нору, и тогда его не дождаться. Карауля таким образом, иногда приходится стрелять чуть не в упор, а сажен на пять зачастую. Хорошо, если тарбаган вылезет скоро, а то другой раз пролежишь часа два и более, а дождаться не можешь; иногда же дождешься, но испугаешь — досада страшная! Терпеть не мог я этой охоты, но ходил больше из любопытства, чтобы посмотреть на осторожность и недоверчивость животного, когда оно вылезает из норы. Но тунгусы, которым решительно нечего делать, как только промышлять себе пищу, лежат иногда по целым дням за бутанами и терпеливо караулят хитрых тарбаганов.

 

Там, где их часто стреляют, они до того делаются осторожными, что никакие уловки не помогают, и убить их почти невозможно, в особенности на открытых, видных местах. Замечено, что если идешь мимо сидящего на бутане тарбагана и он тихо, без свиста, спрячется в нору, то его дождаться можно скорее, чем того, который спрячется, дав о себе знать охотнику. Конечно, первый выстрел заставит скрыться в одну минуту всех окрестных тарбаганов, так что их несколько десятков минут не увидишь, а потом вылезет какой-нибудь побойчее других и, не видя опасности, тихо посвистит на бутане — как, глядишь, на разных норах тотчас покажутся настоящие туземцы степей и, лениво развалясь около вылазных отверстий, начнут тоже сипло посвистывать, а некоторые тайком отправятся на кормежку. Все станет тихо и мирно в степи. Слышны только трели вьющихся жаворонков, писк мелких птичек, иногда заунывное курлыканье журавлей да блеяние и ржание от далеко пасущихся стад и табунов... Как вдруг опять раздастся выстрел притаившегося охотника — и снова быстро попрячутся испуганные тарбаганы в свои норы, а разгуливающие по степи, суетливо торопясь и спотыкаясь, понуря голову и помахивая хвостиками, неуклюже понесутся к своим жилищам... Опять тишина в степи, и снова никого не видно на желтеющих бутанах.

 

Жирный тарбаган удивительно крепок к ружью: нужно нанести смертельную рану в грудь или в голову, чтобы убить его наповал. Иначе он, тяжело раненный, всегда успеет свалиться в нору и уйти далеко от лаза вовнутрь. Часто случается подбежать к норе после выстрела, метко направленного в грудь или голову, и вдруг видишь на бутане только одну сбитую пулей шерсть да брызнувшую кровь, а тарбагана как не бывало, точно сквозь землю провалится; возьмешься за крючок, крепко насаженный на толстый прут, потолкаешь в норе, нащупаешь уже мертвого сурка и с трудом вытащишь добычу. Иногда же захватишь его в лазе, тогда не нужно и крючка. Но бывает, что не найдешь никаких признаков меткого выстрела, щупаешь везде крючком — тарбагана не находишь, тогда нужно слушать в нору: если тарбаган как-то особенно взлаивает, то выстрел был мимо; если же в норе тихо,— значит, сурок сильно ранен, и тогда нужно заткнуть снаружи лаз травой и землей и оставить нору на несколько часов: раненый тарбаган от духоты в норе непременно подползет к заткнутому отверстию и уснет, так что его можно будет вытащить без затруднения.

 

Если тарбаган жил не один, а его сильно ранили, но он успел уползти в нору и там уснул, то его товарищи непременно вытащат наружу; если же это трудно или невозможно, затянут труп в побочный отнорок и там его загребут землей; если же нельзя сделать ни того, ни другого, тогда осиротевшие тарбаганы оставляют свою нору вовсе и делают другую или находят готовую. Это дознано потому, что многие охотники, жалея добычу, пускались разрывать норы и приходили к таким результатам.

 

Привычные тарбаганьи собаки безошибочно покажут охотнику, когда он ранит тарбагана и когда выстрелит мимо. Если собака после выстрела подбежит к той норе, где сидел тарбаган, понюхает и начнет царапать ее лапами, значит, сурок ранен; если же она только понюхает и побежит прочь — был промах.

 

Многие ловят тарбаганов летом волосяными петлями, которые настораживают в самом лазе норы. Охота эта часто бывает неуспешна, потому что сильные тарбаганы отрывают петли или перекусывают их и уходят в норы. Хорошо ставить петли из тонкой проволоки — тогда этот промысел идет успешнее; неудобство только одно: промышленникам, а в особенности туземцам, чрезвычайно затруднительно приобретать самый материал, потому что тонкую проволоку сюда вывозят чрезвычайно редко, надо заказывать нарочно какому-нибудь купцу, чтобы он выписал с товарами и такую редкость, как проволока. Если тарбаган заметит, что в лазе норы есть ловушка, он ни за что не полезет через этот ход, а тотчас проведет новый лаз побочным отнорком и минет беды. Случалось, что охотники после выстрела по тарбаганам тотчас прибегали к норе и заставали их раненых, только что свалившихся в лаз; промышленники успевали ловить их за задние ноги, но редко вытаскивали из норы: животное так крепко держится своими огромными когтями за землю и так сильно упирается спиною в потолок лаза, что несильный человек вытащить тарбагана в таком положении не в состоянии. Тут надо знать своего рода ловкость: поймав тарбагана за задние ноги, нужно его потащить, потом сдать и отпустить несколько в нору, а потом вдруг сильно дернуть; сурок при первом усилии человека сильно упрется в норе, при послаблении же он тотчас старается лезть дальше в нору и ослабит сам; при втором, внезапном, усилии человека, тотчас следующем за послаблением, животное не успеет укрепиться, и потому его легко выдернуть из норы.

 

Некоторые русские промышленники, и в особенности туземцы, истребляют множество тарбаганов осенью, посредством выкуривания и выкапывания из нор. Охота эта начинается только тогда, когда тарбаганы залягут на зимнюю спячку целыми семьями в особо приготовленные помещения и закупорят все главные и побочные входы и выходы. Я уже говорил выше, что зимнюю тарбаганью нору от летней отличить нетрудно. Охотники идут на этот промысел обыкновенно не тотчас после залегания тарбаганов, а спустя несколько времени, иногда недели две-три и даже более, смотря по погоде, чтобы дать время тарбаганам облежаться. Выкапывать рано невыгодно тем, что сурки, заслыша беду, тотчас начнут врываться глубоко в землю и их добыть трудно, а иногда и невозможно, потому что тарбаганы успевают уходить дальше в землю быстрее, чем охотники раскапывают их глубокие подземельные жилища. Слишком поздно тоже нехорошо, потому что земля сильно промерзнет, и тогда еще труднее вскрыть зимнюю нору, со всеми ее тайниками. Самое лучшее время выкапывать тарбаганов тогда, когда после их залегания пройдет недели две: они успеют облежаться, а земля только что начнет промерзать сверху.

 

Двое или трое охотников, отыскав такую нору, в которой залегли тарбаганы целой семьей, начинают работу с того, что раскрывают сначала главный лаз норы, набивают в него побольше аргала (конского и коровьего сухого навоза), ветоши и зажигают. Едкий дым промышленники нарочно вдувают вовнутрь норы различными средствами, кто как умеет, но настоящие тарбаганники имеют для этой цели небольшие меха, которые и возят с собой на промысел. Операция эта называется «дымить» или выкуривать тарбаганов. Выкуривание продолжается довольно долго, до тех пор, когда уже тарбаганы, по расчету охотников, должны задохнуться. При первом вдувании дыма в норе обыкновенно слышится суматоха, потом кашлянье и чиханье тарбаганов, наконец, сиплое и тяжелое дыхание. Если после суматохи не слышно ни кашлянья, ни чиханья, значит, в норе есть побочные сообщения с чистым воздухом и тарбаганы уползли в них, тогда их надо по возможности скорее отыскать и забить или же разложить и в них дымокуру. После этого промышленники начинают бить шурф (копать яму) прямо над внутренним концом главного лаза, вместе с тем продолжая и дымление. Пробив шурф и соединившись с главным ходом, смотрят или, лучше, отыскивают главный побочный ход, который уже должен вести прямо к котловине, где помещаются животные; отыскав его, бьют над котловиной новый шурф, и если потрафят удачно, то прямо вынимают задымленных тарбаганов. Но случается и так, что бьют три и четыре шурфа и всетаки не могут попасть на главную котловину, иногда же и наткнутся — но увы! Сурков в ней нет: они расползлись и попрятались по побочным отнор-кам; тогда их разыскивают и достают железным крючком, крепко привязанным к длинному крепкому пруту. При этой охоте есть своего рода удачи и неудачи.

 

Бывает, что промышленники дня по три живут около норы, пробьют черт знает сколько шурфов, и все по-пустому, а случается и так, что охотники кончают всю операцию в два или три часа и берут всех залегших тарбаганов. Хуже всего, если зимняя нора имеет сообщение внутренними лазами с близлежащими летними норами, тогда промысел кончается ничем — тратой времени, пустой работой и проклятиями промышленников. Расчет такой: два — три праздных туземца потеряют за этой работой, возьмем среднее, хотя двое суток, добудут, положим, двадцать тарбаганов, приобретут их мясо, жиру пуда полтора, а иногда и два, да шкурки. Переводя на деньги, найдем, что труд их окупится с барышом: тарбаганий жир они продадут рублей за пять серебром да шкурок с лишком на рубль, а мясо съедят вместо барана. Оно и ладно!.. Конечно, расчет этот выведен после удачного промысла, а в случае совершенной неудачи тунгус, не дорожа праздным временем, или найдет другую зимнюю нору и все-таки добудет сурков, или же махнет рукой, посердится, побранится вдоволь, мысленно оближется, как бы кушая жирного тарбагана, и скрепя сердце отправится домой, утешая себя тем, что хоть разогнал скуку.

 

Разрывать тарбаганьи норы здесь не запрещают — рой себе сколько угодно, была бы только охота: тарбаганов пропасть всюду, всем хватит, да и детям будет, тогда как в большей части швейцарских кантонов разрывать сурочьи норы запрещено законом, там этого нельзя, хотя бы и была охота поживиться жирными сурками, там и альпийские охотники бьют только старых сурков, а молодых оставляют на приплод,— словом, там рассуждают иначе, да им и нельзя поступать по-сибирски.

 

Здешние промышленники для более легкой охоты за тарбаганами, особенно при карауле около нор, надевают на себя нарочно тарбаганьи ергачи и такие же шапочки шерстью кверху, потому что они, притаившись в таком костюме за норами, скорее обманывают их хитрых хозяев, чем в каком-либо другом. Но эта-то мера и была причиною несколько раз неумышленной смерти многих промышленников: стрелки, отправившись на охоту, даже зная друг о друге, расходились по холмистой местности так, что теряли один другого из глаз. Кто-либо из них ложился около норы караулить, но, долго не дождавшись хитрого животного, пригретый солнцем, засыпал; другой же, по слепому случаю, совершенно не зная о присутствии тут товарища, издали заметя что-то похожее на тарбагана, как бы лежащего около кустика или камня, пускался его скрадывать и, конечно, без затруднения подходя в меру, с одного меткого выстрела убивал притаившегося охотника. На моей памяти вот уже три таких случая, когда подобным же образом отец убил своего сына вместо тарбагана, потом сын убил своего отца, и третий, когда тунгус застрелил пограничного казака, совершенно не зная, что тот отправился караулить тарбаганов. Говорят, что подобного рода охота, и именно в таком костюме, и здесь запрещена правительством, но ни строгости закона, ни страшные случаи не могут вывести такой охоты, и, как известно, она, к сожалению, существует и доныне.

Календарь

 

Март.В конце месяца выходит из нор.

 

Апрель.В позднюю весну выходит из нор в первой половине месяца. В Юго-Восточной и (местами) в Восточной России течка.

 

Май.В Юго-Восточной России мечет во 2-й половине.

 

Сентябрь.С середины месяца начинает залегать в норы.

 

Октябрь.Засыпает. Выкапывают из нор.

 

Линька у сурков и тарбаганов бывает один раз в году — летом.

НАЗАДОГЛАВЛЕНИЕВПЕРЁД

200x300 new

Яндекс-реклама

vazuzagidrosystem200x300(2)

downloadtv.net